Нахрен

Все персонажи, места, события и товарные знаки вымышлены.

Любое совпадение является прелюбопытнейшею случайностью.

Иннокентий Павлович изволили встряхнуть бутыль калибра «русская четверть». На донышке её, растревоженная движением сосуда и находящейся в нём жидкости красивого коньячного цвета, шелохнулась деревянная щепа. Пока бутыль была в руке, Иннокентий Павлович с удовольствием полюбовались презатейливой игрой врывающихся в окно лучей рассвета на стеклянном её теле.

― Извольте отведать! ― прозвучал превосходно поставленный бас набольшого. ― «Дон Дубиньон», дуб растёт с первой половины третьей четверти девятнадцатого века, славный весьма урожай.

С этими словами Иннокентий Павлович наклонили бутыль и наполнили два больших бочкообразных бокала. Помещение тотчас же исполнилось восхитительного запаха дубовой щепы, на которой и был настоян не менее восхитительный хмельной напиток.

Иннокентий Павлович и их гость сидели друг напротив друга за круглым дощатым столом, накрытым белоснежной кружевной скатертью. Из закусок к «Дону Дубиньону» было подано следующее: во-первых, бутерброды с печёночным паштетом, нарезанные и намазанные от всей широкой-преширокой русской души. Во-вторых, свеженарезанные аккуратными ломтиками ранетки, сочные, кисленькие и отменно хрустящие на зубах. В-третьих, козий сыр, также первейшей свежести, заготовленный специально для сей знаменательной встречи. И, наконец, украшение стола: горячая молодая баранина. К которой в качестве гарнира была подана золотистая картошечка: сперва отваренная, а потом и обжаренная так, чтобы один бочок был подрумянен, а затем щедро присыпанная укропом и зелёным лучком, и всё это великолепие так и блестело от обилия масла.

День обещал быть жарким, но Иннокентий Павлович облачились в парадную тёмно-зелёную рубаху с длинными рукавами, застёгнутыми на блестящие советские запонки. Запонками были заменены вообще все пуговицы рубахи, и застёгнута она была по-официальному: на всё, что только можно было застегнуть. И горло обхватил, словно сильный, но дружелюбный удав, белый галстук, расчерченный тонкими чёрными ломаными линиями, от чего создавалось впечатление, будто бы он мраморный.

Гость же, господин Родригес, явился в полном костюме, с каковым, наверное, вообще не расставался никогда и ни за что. Тёмно-синие пиджак и брюки, белая рубашка, застёгнутая на пуговицы, и тёмно-бордовый, очень тёмно-бордовый галстук. Дополняли портрет господина Родригеса высокий рост, широкие плечи, чёрные усы на манер тех, что украшали президента Беларуси, а также круглые очки и солидных размеров лысина.

Строго посреди стола, среди изысканнейших кушаний, стояли два флага, каждый из которых был чуть наклонён в сторону гражданина соответствующей страны. Одним из них был, конечно же и вне всякого сомнения, российский «крабес». Что же касается второго, то он состоял из трёх вертикальных полос: красной, белой и красной. Или, ежели кому-то будет так угоднее, из одной вертикальной белой полосы на красном фоне.

Отставив мизинец, Иннокентий Павлович взяли бокал под донышко, поболтали в нём «Дон Дубиньон», не спеша поднесли к носу, зажмурили глаза и с ни капельки не скрываемым наслаждением вдохнули благословенный аромат. Вежливо улыбнувшись, то же самое совершил и господин Родригес. Он прилетел на вертолёте не далее как прошлого дня, почти сразу же по завершении обеденного времени. Остановился в двухэтажной гостинице «Ле Отелюс де Гросс», погулял по окрестностям, хорошенько выспался, ну а с самого раннего утра явился на запланированную встречу с Иннокентием Павловичем в здании поселковой администрации.

Иннокентий Павлович пригубили «Дон Дубиньон», закусили ломтиком ранетки, слегка повернули голову в левую сторону и изрекли следующее:

― Ну, Андрюша! Можно снимать!

Седоусый фотограф Андрюша сразу же начал щёлкать огромным японским фотоаппаратом с огромным же объективом. К солнечному свету добавился недолговечный свет от вспышек.

― Дорогой, многоуважаемый господин Родригес! ― обратились Иннокентий Павлович к гостю. ― В этот радостный для всех нас и, смею полагать, для вас тоже, день мы готов торжественно вручить вам символический ключ от посёлка. С ковровой дорожкой, оркестром, ленточкой, ну и тому подобным. Ежели, конечно, вы не имеете возражений и не видите препятствий тому, чтобы посёлок нашей страны и деревня вашей страны вступили в дружественный побратимский союз.

Господин Родригес отпил из бокала, подцепил вилкой картошечку, вдумчиво её прожевал.

― Совершенно, совершенно не имею никаких возражений и не вижу препятствий, господин Воробьёв! ― заверил он.

Обрадованный Андрюша принялся ещё более усердно щёлкать дорогой техникой.

― Только одно я никак не могу понять… ― продолжал между тем господин Родригес. ― Вы в подробном вашем письме упоминали о созвучии названий вашего, вне всяких сомнений, достойного населённого пункта и нашего. И я достаточно времени провёл в вашей стране и в вашей культуре, чтобы понимать, что это не лишено некоего смысла. Но ведь наша деревня и читается, и произносится совершенно иначе.

Иннокентий Павлович взяли и себе картошечки. Скушали, пригубили ещё «Дона Дубиньона».

― Да, ― ответили они. ― Это так. Но, господин Родригес, в нашей стране люди всегда читают и произносят всё буква в букву. Знаете, как немцы, например. Так что… ― Иннокентий Павлович развели руками, в одной из которых всё ещё находился бокал.

Возможно, излишне энергично развели руками, потому что превосходно пахнущий дубовой щепой, растущей аж с первой половины третьей четверти девятнадцатого века, «Дон Дубиньон» немножечко выплеснулся из бокала, и это самое немножечко, пролетев примерно полметра, угодило точнёхонько на дорогой японский объектив.

― Ну Иннокентий Палыч! ― с досадой воскликнул фотограф. ― Ну вот не хватало ещё, чтобы техника испортилась, мне же ещё работать и работать!

― Ой, Андрюша, ― совершенно беззлобно отмахнулись Иннокентий Павлович, ― вот иди-ка ты на…

Тут Иннокентий Павлович осеклись, не договорив, и устремили долгий взгляд в окно. Немного помолчав, они вздохнули и пробормотали:

― А, ну да. Мы ведь и так уже здесь.

В окно это всякий желающий в него посмотреть мог совершенно безо всякого труда увидеть большой деревянный щит, установленный перед зданием поселковой администрации. Щит был выкрашен в по-советски красный цвет, и на нём в рядок висели шесть крупных фотографий, отпечатанных, судя по формату, в типографии. Над ними было размашисто написано белыми буквами: «НАШИ ПОЧЁТНЫЕ ГРАЖДАНЕ». А ещё выше значилась другая надпись. Тоже белыми буквами, только уж совсем огроменными, и значилось там следующее: «НАХРЕН ― ЭТО ЗДЕСЬ!»

*             *             *

Когда именно началась славная история посёлка Нахрен, никто в точности сказать уже не сможет. Но зато можно с полной уверенностью и ссылаясь на исторические документы утверждать, что в девятнадцатом веке и, возможно, даже ранее, будущий посёлок Нахрен был деревней, а называлась она довольно нелицеприятно: Петуханцево. Первые упоминания о Петуханцево относятся примерно к тому же периоду, когда начал расти дуб, щепа которого попала на стол к Иннокентию Павловичу.

Февраля девятнадцатого по юлианскому календарю в году одна тысяча восемьсот шестьдесят первом произошло знаменательное событие: государь наш император Александр Второй Освободитель взял и отменил крепостное право. Проведению этой знаменитой и многое предопределившей реформы предшествовал ряд подготовительных мероприятий, в числе которых значились и переписи крепостных крестьян. А уже после началась подготовка к одной большой всеобщей переписи населения страны, которая состоялась ещё почти через сорок лет.

Вот в таком статистическом документе, датирован который весьма ныне от нас далёким годом одна тысяча восемьсот шестьдесят вторым, и упоминается деревня Петуханцево о тридцати одном дворе. Население её было немногочисленным, но дружным, ибо частенько приходилось выходить в чисто поле и махать кулаками и порой даже ногами с жителями окрестных деревень, которые именовались более благозвучно: Бобровка, Ельцовка и Новонавозск. Люди-то жили в Петуханцево хорошие и ничем никого не возмущающие, просто с названием не повезло.

И рады были бы переименоваться ― да барин не позволит. И рады были бы куда уйти ― да барин уж тем более не позволит. Ну а потом, когда свобода стала сначала юридической, но со временем всё более и более фактической, уже и уходить никуда не хотелось: обжились прочно, да и земля хорошая очень уж, плодородная. А с переименованием морочиться ― это только в волокиту бумажную впутываться, в которой сам чёрт обе ноги сломит, обе руки, рога и хвост. Куда уж там деревенским мужичкам в лабиринты кабинетов углубляться? И остались петуханцевцы петуханцевцами, и со временем перестали их в чисто поле вызывать даже такие любители поразмахивать чем попало, как новонавозчане.

Существует у нынешних нахренцев легенда о том, что современное название посёлок получил в смутные, кровавые годы перехода от Российской Империи к Советскому Союзу. И выглядело это примерно так: в некоем кабинете, заваленном книгами и бумагами, сидели два революционно настроенных и, возможно, даже молодых человека. А занимались они учётом всех известных на тот момент населённых пунктов огромной страны. Работа была долгая, кропотливая, и в целях оптимизации процесса один из них копался в архивах и диктовал, а другой старательно записывал. И вот тот, кто занимался поиском и озвучиванием, говорил что-то наподобие: «Бобровка, Ельцовка, Новонавозск…» И тут в списке встретилось до глубины души поразившее его Петуханцево, и воскликнул тогда человек: «Да нахрен!» Имея в виду, что просто не может быть на свете того, что он только что увидел. Второй же, тот, который слушал его и записывал, услышал следующее: «А также Нахрен». И что услышал ― то и записал тот же миг. Но почему же первый не поправился, почему он так и не сообщил товарищу, какое же преинтересное название деревни он увидел, что побудило его воскликнуть так? Легенда гласит, что именно в этот момент и прекратилась их кипучая деятельность по причине того, что очень уж что-то ужасное случилось где-то неподалёку. Всё-таки неспокойное время то очень было, смутное и кровавое.

Так или иначе, уже где-то после скоропостижной кончины дедушки Ленина приехали в Петуханцево люди из райцентра и поставили на въезде в деревню столбик с табличкой «Нахрен». И стали петуханцевцы нахренцами.

В двадцатом столетии что в Петуханцево, что в Нахрене всегда жилось тихо, мирно и благодатно. Ни красные, ни белые, ни какие-либо другие разноцветные сюда не заглядывали. Да и немцы обошли где-то стороной. Видать, название какую-то защиту предоставляло, рассылая вокруг что-то вроде проникающих в подсознание случившихся окрест людей посылов: «Сюда лучше не ходить! Здесь так стрёмно место называется ― наверное, неспроста!» Именно такой точки зрения сейчас придерживаются двенадцать дворов из семидесяти шести. Ещё двадцать дворов говорят о божьей защите, остальные же дворы придерживаются такой точки зрения, которая очень по вкусу пришлась бы монаху Уильяму Оккаму: «Повезло!»

Но вот колхоза в Нахрене не появилось именно благодаря названию. Потому что выражение «Колхоз Нахрен» звучало бы как-то не по-советски. А ещё ведь можно было бы сказать и «Нахрен колхоз», что было бы уже ну совсем, совершенно не по-советски. Предпринимались ли попытки переименовать посёлок во что-то более благозвучное? Безусловно. И на этот счёт у местных жителей тоже есть легенда.

Где-то в бюрократических кулуарах ― то ли в райцентре, а то ли и в самом Кремле ― заседала однажды комиссия, на повестке дня которой значилось в числе прочего и переименование посёлка Нахрен. И председатель комиссии, который, вне всяких сомнений, являлся достойным мужем своего отечества, сказал следующее: «А теперь нам предстоит проголосовать за переименование посёлка Нахрен». Кто-то из членов комиссии, который тоже, вне всяких сомнений, являлся достойным мужем своего отечества, очень изумился, услышав такое любимое русским народом слово из уст серьёзного председателя серьёзной комиссии. «Нахрен?» ― переспросил он, желая уточнить услышанное. «Нахрен!» ― подтвердил председатель. Что именно он услышал и что имел в виду, так отвечая, того нам узнать не дано, ибо легенда загадочно умолчала. Но совершенно точно легенда гласит, что остальные члены, являвшиеся понятно кем, услышали следующее: « А зачем? Да и действительно, незачем!» Ну а раз председатель сказал, что незачем, то лучше с его мнением и согласиться, а то можно ведь и в диссиденты попасть, а потом и на лесоповал или ещё куда-нибудь. И каждый из членов подумал: «И действительно, нахрен его переименовывать!» Соответственно, результат голосования был единогласный: нахрен, то есть незачем.

Посёлок жил в своё удовольствие, процветал и успешно пережил советскую власть и последующие за развалом страны безобразия, которые на фоне настоящего беспредела семидесятилетней давности выглядели сущим баловством, хоть таковым и не являлись. В начале же столетия двадцать первого появились у самых богатых нахренцев во дворах спутниковые тарелки, позволяющие принимать сигналы из интернета.

Набольшим к тому времени стал завхоз Палыч, в более юные свои годы известный как тракторист Кеша Воробьёв. И в один прекрасный год выкопал Палыч где-то в интернетных дебрях, что по родословной он восходит к роду графа Орлова через какую-то троюродную прабабку деда, вышедшую замуж за непризнанного законным племянника одного из отпрысков самого Григория Григорьевича. О личности означенного отпрыска мнения расходились, но согласно одному из них звали его Алексей ― тот самый, матушкой которого явилась императрица Екатерина Вторая. А потому выходило, что Палыч мог быть ещё и немецким князем. После этого Палыч провозгласил себя Иннокентием Павловичем, начал следить за манерами и за нарядами. А также приобрёл привычку говорить о себе «мы».

А ещё в один прекрасный год узнали нахренцы, что есть в одном южноамериканском государстве ― а точнее в Перу ― маленькая деревенька, название которой для русского уха было очень уж близким. Находилась она рядышком с одноимённой горой, по весьма простым координатам: широты южной четырнадцать градусов и двадцать четыре минуты, а долготы западной семьдесят один градус и восемнадцать минут. И так находка эта всех поразила, что решили нахренцы: посёлок и деревня просто обязаны побрататься. В Перу наверняка и не подозревали, насколько ошарашены оказались люди из России. Ведь на местном-то языке деревенька называлась Ньяуи, что в переводе на наш язык означает и вовсе «Глаз». Вот только пишется сиё название так, что для русского читателя выглядит и воспринимается однозначно, то есть… как нечто просто обязанное быть побратимом посёлка Нахрен.

И потому связались Иннокентий Павлович с перуанским посольством в Москве, откуда и прилетел господин Родригес, вот такие вот дела. Уже на следующий день после исторической встречи в здании поселковой администрации стоящий перед ней деревянный щит украсился двумя прибитыми по бокам дощечками. Левую покрасили в цвета «крабеса», а правую ― в цвета флага республики Перу.

*             *             *

В мексиканском посольстве в Москве зазвонил телефон.

― Здравствуйте, господин посол! ― раздался в трубке бодрый, превосходно поставленный бас. ― Это посёлок Нахрен, и мы бы хотели побрататься со славным городом Мехико ввиду того, что на его территории расположено кафе с весьма преинтересным для русского уха названием…

Миллиард онлайн

Этой ночью огромный спортивный комплекс содрогался от рёва двухсот тысяч зрителей, собравшихся на трибунах. Счастливые обладатели билетов приветствовали человека, задавшего моду целой эпохе. Сейчас, уже совсем скоро он появится на сцене, возведённой в центре поля, и мощные проекторы в реальном времени воспроизведут его образ прямо над стадионом. Увидят все! Услышат все! Во всех, самых мельчайших подробностях.

Разноцветные прожекторы, разрезающие небо. Музыкальные хиты. Пиротехническая феерия и танцы десятков ослепительных девушек на сцене. Зашкаливающие рейтинги телетрансляций ещё до начала основной части торжества. Где же он – тот, кто подарил миру доселе невиданное? Тот, кто завладел умами, мечтами, кошельками самых разных людей по всему миру? Ведущий уже поднимается на сцену, и как только он ступает на ярко освещённый помост ― высоко в небе над зашедшимся в ликующем свисте стадионом фейерверки и лазеры вырисовывают число 1 000 000 000.

*             *             *

20 ЛЕТ НАЗАД

― Джен, ты одно запомни: будущее ― за игровой индустрией.

Два молодых человека, которые по возрасту вполне могли бы быть студентами старших курсов, сидели друг напротив друга за деревянным столом на прокуренной кухне. За окном стояла поздняя ночь, тьму которой в нескольких местах пытались разогнать редкие огни в окнах многоэтажек да надрывно горящие через один-два столба уличные фонари. Пластиковое окно кухни было закрыто. Когда-то горе-строители поленились установить его как следует, и в результате получилось окно с поддувом. Зимой из щелей, образованных неплотно прилегающими друг к другу частями профиля, так хорошо поддувало холодом, что приходилось герметизировать это трижды неладное окно клейкой лентой.

Рядом с окном, впритык к оклеенной зелёными и с какими-то невнятными узорами обоями стене, и стоял старенький рассохшийся стол. Слева, спиной к окну, сидел черноволосый сутулящийся паренёк в широкоформатных очках «Yanjing 8». На нём была явно слишком маленького размера серая майка-алкоголичка, огромные шорты, покрытые напоминающим кожуру ананаса узором, и растоптанные шлёпанцы. Тот, кого он назвал Дженом, флегматично жевал вяленую рыбу, рассматривая что-то на потолке. Гладкая лысина Джена поблёскивала в свете настольной лампы. Он сидел в чёрной майке с нарисованными на груди черепом и цепями и драных джинсах неопределённого цвета, вытянув под столом длинные босые ноги.

Между молодыми людьми на столе стояли полная окурков пепельница, большая тарелка с нарезанной полосками вяленой рыбой, две кружки и батарея опустошённых пивных бутылок.

― Ну допустим, - без особого энтузиазма отозвался Джен, скрипя челюстями. ― И ты что же, всерьёз решил заняться этими твоими… разработками?

Очкарик кивнул.

― Я не могу себя представить сидящим в айти-отделе какого-нибудь комитета или банка. Образование – это, конечно, вещь важная, но работа по специальности ― если мы её вообще найдём ― счастья не принесёт. Мне, во всяком случае, за тебя не знаю. Я рискну и займусь любимым делом. Кое-какие наработки уже есть, нужна только команда.

Джен потянулся за ещё одной рыбиной. На улице залаяла большая собака, и её голос был очень хорошо слышен даже через закрытое окно с поддувом.

― Хорошо, займёшься любимым делом, ― зевнул Джен. ― Может оно тебя даже прокормит… в условиях перенасыщенного рынка.

― А где он не перенасыщен сейчас? Ответь-ка.

Джен молча подпёр лицо рукой и стрельнул глазами в окно. В доме напротив горел свет в нескольких квартирах. Первое окно: ничего интересного, только плотные шторы не то красного, не то густо-оранжевого цвета, надёжно скрывшие всё происходящее в комнате. На два этажа выше и на три окна правее: кто-то смотрит в ночь, опираясь на подоконник, под потолком висит лампа на длинном шнуре, никаких люстр. Прямо над ним: обнимающаяся пара… а, уже нет, женщина пресекла попытку мужчины, влепив ему крепкую пощёчину, и исчезла из поля зрения. Тот же этаж и на пять окон левее: лампа дневного света, яркая, белая, часто мигает. Собаке тем временем надоело лаять, и она протяжно завыла.

― А давай, друг Ксандр! ― сказал он, наконец. ― Давай попробуем.

*             *             *

18 ЛЕТ НАЗАД

― Ребятыыыыы… ― Ксандр выдержал театральную паузу, а потом с размаху хлопнул о стол чеком. ― Это наш первый миллион!

Обитатели прокуренного офиса площадью аж пятнадцать квадратных метров, захламленного бумагами, алюминиевыми банками, горшками с засохшими растениями, компьютерными запчастями и многочисленными глянцевыми изданиями, представленными в основном порножурналами и комиксами, оживились. Патлатый бородач в клетчатой сине-белой рубашке присвистнул, убрал ноги в обычных домашних шлёпанцах со стола и подался вперёд, вытянув шею. Существо трудно определимого пола с синими волосами и разноцветными бровями ― кислотно-зелёная правая и огненно-рыжая левая ― вытаращило глаза и пролило кофе на штаны. Джен, сосредоточенно что-то изучавший за компьютером, резко повернул голову.

― Первый, нах!

Радостный Ксандр едва не подпрыгивал. Сейчас он был одет в видавшие виды чёрные джинсы и серый свитер, но зато на носу как влитые сидели новенькие «Yanjing 9» с протоколом дополненной реальности GS++. Джен, одетый в футболку с красочным изображением взрывающегося дирижабля и надписью «NITRO ZEPPELIN», подскочил к нему первым и крепко сжал руку.

Ай да Ксандр! Ай да задрот! Бросил свой универ, чтобы ни на что не отвлекаться, с головой окунулся в свои идеи ― и нате! Скромная компания из четырёх чудиков, сколоченная им два года назад, смогла-таки чего-то добиться.

Ксандр ― главный бредогенератор, по совместительству со-программист. Лохматый Род ― гениальный программист, даже спать умудряющийся у монитора и с открытыми вечно воспалёнными глазами. Разноцветный Аран ― композитор и второй бредогенератор. Наконец, сам Джен ― художник, придающий форму и цвет всему, что придумывали бредогенераторы. Вместе они назвались «DARK SQUAD» и под таким коллективным именем выпустили несколько казуальных игр для мобильных устройств.

Первые две стали настолько провальными, что Джену было стыдно даже вспоминать о них. Третья была воспринята более-менее, но настоящим хитом стала четвёртая. Рецепт успеха оказался достаточно прост: в последние годы молодёжь заболела модой на здоровый образ жизни, и телефон показал себя устройством, которое может служить тахометром, спидометром, диетологом, кардиологом и много ещё кем. Ксандр предложил игру, которая кооперировалась с биометрическими приложениями, и все улучшения физических кондиций владельца устройства превращались в опыт и полезные навыки для его игрового персонажа. «Чтобы прокачать уровень ― прокачайся сам!» ― идея эта настолько понравилась народу, что через несколько месяцев после начала продаж в логове «DARK SQUAD» появился вот такой вот чек на миллион с небольшим.

― Делим? ― спросил Род. ― Или в рост?

― В рост! ― ответил Ксандр, нисколько не колеблясь. ― Я давно уже вот что обдумывал…

*             *             *

15 ЛЕТ НАЗАД

― Друзья! ― торжественно звучал голос Ксандра в конференц-зале, заполненном сотрудниками. ― Три года исследований и разработок привели нас к этому дню! Я рад представить вашему вниманию первую действующую модель КОСС ― костюма обратной сновиденной связи!

Сидевший в первом ряду Джен сделал вид, что почесал бровь, на самом же деле горестно приложил ладонь ко лбу. Устройство получилось впечатляющее, вот только название ему дали ужасное. Впрочем, пока что это было, пожалуй, самое ужасное, что породил Ксандр. Игры двух последних лет сделали «DARK SQUAD» если не солидным, то по крайней мере заметным участником игрового рынка. Фирме даже было дано другое, более запоминающееся и амбициозное название: «TORNADO».

Костюм обратной связи или просто КОС был создан ещё два десятка лет назад специально для геймеров. Первоначально это была просто накидка с несколькими вибромоторами, и к четвёртому своему поколению устройство развилось до нашпигованного аппаратурой комплекта спецодежды, применяющегося при подготовке спасателей и пилотов. Ксандру удалось скрестить чудо-костюм с другим необычным устройством, которое позволяло видеть желаемые сновидения.

Дримвизор: мощный компьютер и управляемый им шлем. Шлем надевается на голову и воздействует на кору засыпающего мозга последовательностью электромагнитных импульсов, которые с высокой вероятностью вызывают запрограммированные сновидения. Эти искусственные сны отличаются яркостью ощущений и, кроме того, могут быть записаны компьютером и впоследствии воспроизведены в любое удобное время. Особую популярность устройство снискало среди одиноких мужчин.

Джен уже знал наизусть всё, о чём Ксандр будет говорить на этом докладе, но всё равно слушал с огромным вниманием и интересом. Его давний друг предлагал настоящую революцию: игру, в которую можно играть во сне. Спать, правда, придётся чуть ли не в космическом скафандре. Шлем генерирует сновидение, в котором сновидящий становится собственным персонажем. Беспрецедентная яркость ощущений и чувство реалистичности происходящего достигаются за счёт воздействия костюма обратной связи на тело на грани пробуждения. Но случайно проснуться не позволит следящий за мозговой активностью управляющий компьютер. Также в ядро программы вшито ограничение, не позволяющее заменить игровым сновидением фазу медленного сна ― естественный процесс в спящем мозге, когда он не видит вообще никаких сновидений. Таким образом, игра занимает только фазу быстрого сна, тоже являющуюся совершенно естественным процессом, и потому теоретически не должна нести вред.

«Да всё в порядке!» ― говорил Ксандр Джену. ― «Я же столько раз в нём спал ― и ничего страшного!»

С возможностями КОСС игроделов больше ничто не ограничивало. Лучшая в мире видеокарта ― мозг человека ― была в их полном распоряжении. От игрока требовалось здорово раскошелиться: КОСС сам по себе был игрушкой не из дешёвых, при этом в стоимость каждого экземпляра включались расходы на использование чужих лицензий. В то же время приобретение КОСС означало, что ты получаешь игровой компьютер, который никогда не устареет. Который никогда не будет тормозить. На котором можно запустить всё, что только заблагорассудится!

И который не будет отнимать время бодрствования, которое можно уделять семье, саморазвитию, работе.

― … именно потому, друзья, мы делаем вывод: будущее ― за играми, перенесёнными в сновидения! ― воодушевлённо размахивал руками Ксандр, сверкая стёклами очков «Yanjing X2».

*             *             *

10 ЛЕТ НАЗАД

Корпорация «TORNADO» заняла уверенные позиции среди других гигантов игровой индустрии. Впрочем, они уже уходили в тень, скорбно шаркая покрывающимися трещинами глиняными ногами. Достаточно быстро были поглощены фирмы, занимающиеся производством костюмов обратной связи и дримвизоров, и корпорация «TORNADO» стала непотопляемым монополистом, выпускающим очень дорогие, но до невероятности реалистичные игры, в которые можно было играть во сне при помощи дрим-интерфейса. Именно такое название предложил арт-директор Джен Хеймдал вместо зловещей змеиной аббревиатуры КОСС.

Игроки охотно раскошелились на приобретение дрим-интерфейсов, а теперь исправно раскошеливались на всё новые и новые игры. Благо код чудо-устройства был закрытым, и диктовать ему свои условия, как простому дримвизору, было невозможно. Прибыли «TORNADO» стали многомиллиардными, и даже рядовые работники корпорации жили припеваючи ― а что уж говорить о руководстве.

Ксандр смотрел на красивейшую панораму ночного города с высоты тридцать восьмого этажа штаб-квартиры корпорации «TORNADO». Одетый в дорогой костюм и голографические очки, всё так же, как и в юности, чуть сутулящийся. Джен, Род и Аран были здесь же, за круглым столом из укреплённого тёмного стекла, в поверхность которого были встроены проекторы и сенсорные устройства ввода. Ксандр поднял бокал с красным напитком.

― Прежде всего, друзья: с новым годом!

― Урааа, ― рассеянно подхватил разноцветный Аран.

Род, не ставший за всё прошедшее время хоть сколько-либо опрятней, поправил на затылке кепку с сильно забранным вверх козырьком и молча салютанул. Джен, одетый в жёлтый пиджак в частую чёрную крапинку, широко улыбнулся.

― И слава корпорации! ― сказал он.

― Да, ― кивнул Ксандр. ― Корпорацию ждёт ещё немало славного, и об этом как раз я сейчас хочу с вами поговорить. Я считаю, что нам по силам уже выйти в сектор ММО. Массовые. Многопользовательские. Онлайн игры.

― Кхм! ― хрипло кашлянул Род. ― Онлайн? То есть ты предлагаешь прекратить пиликать людям по мозгам и вернуться к старому доброму железу?

― Нет. «TORNADO» и дрим-интерфейсы ― это понятия, которые подразумевают одно другое, ― ответил генеральный директор. ― Мы совершим ещё одну революцию: перенесём онлайн в сновидения.

― Технически возможно… ― сказал ведущий программист. ― Вот только зависимость от онлайна, которая превратится таким образом в зависимость от сновидений ― это уже реальная угроза здоровью в огромных масштабах. У нас миллионы потребителей по всей планете.

― И даже сейчас борьбой со слухами о вреде дрим-интерфейсов занимается целый огромный отдел. На пределе своих немалых возможностей! ― заметил Джен. ― И мы… Предложим игру, в которую будет хотеться вернуться, снова и снова. То есть засыпать снова и снова, и спать всё дольше…

― Не так, ― улыбнулся Ксандр. ― Мы предложим игру, в которой партия играется за один присест. Ну, скажем, за две-три недели. Для работающего человека это реально уместить во время отпуска. А впечатлений должно хватить на целый год! То есть это не онлайн сон, но онлайн стазис! Мы погрузим игрока в стазис…

― То есть в искусственную кому? ― переспросил Джен.

― В стазис, ― повторил Ксандр. ― Продумаем камеру жизнеобеспечения и ещё понадобится немного изменить метаболизм игрока, чтобы время во сне воспринималось существенно иначе, нежели во время бодрствования. А все стазис-камеры мы объединим в одну сеть, в которой дрим-шлемы будут получать информацию с мощных серверов ― и вуаля, игроки попадают в сновиденное многопользовательское пространство!

Ксандр заметил, что шесть глаз уставились на него как на полного безумца. Он примирительно выставил вперёд ладони.

― Но давайте обо всём по порядку, друзья. Позвольте для начала презентовать концепцию удивительного мира, который я придумал!

Он провёл рукой над столом, вызвав тем самым клавиатуру и включив проектор.

*             *             *

8 ЛЕТ НАЗАД

Запись камеры наблюдения #674-i5-Gamma от ██.██.████

Кокон стазис-камеры раскрывается, виден человек в позе эмбриона, он опутан гибкими трубками и проводами. Технический персонал быстро отключает человека от стазис-систем и датчиков, снимается дрим-шлем. Человек не подаёт признаков жизни. Конец записи.

Резолюция: выплатить компенсацию родным добровольца, впредь для испытаний привлекать лиц, не обременённых родством и близкими знакомствами с кем-либо.

Запись камеры наблюдения #893-a3-Beta от ██.██.████

Кокон стазис-камеры раскрывается, виден человек в позе эмбриона, он опутан гибкими трубками и проводами. Технический персонал быстро отключает человека от стазис-систем и датчиков, снимается дрим-шлем. Человек слабо шевелится и ведёт себя как космонавт, вернувшийся на землю после нескольких лет на орбите. Медицинский персонал проводит мероприятия по возвращению человека в нормальное функциональное состояние. Конец записи.

Комментарий главного врача: дозировки всех препаратов уменьшить на тридцать процентов, иначе остальные тоже останутся овощами.

Запись камеры наблюдения #897-a6-Epsilon от ██.██.████

Генеральный директор Ксандр Гарнц и арт-директор Джен Хеймдал о чём-то возбуждённо спорят. Звука нет, видна экспрессивная жестикуляция. Хеймдал размахивает стопкой бумаг и показывает на голографический график, который сначала стремительно обрушивается вниз и после длительного пребывания в районе нижних значений начинает долгий медленный рост. Гарнц снимает пиджак и вяло отмахивается рукой. Некоторое время ходит взад-вперёд на фоне графика. Потом он смотрит в камеру. Конец записи.

Запись камеры наблюдения #1013-с4-Alpha от ██.██.████

Коконы стазис-камер раскрываются, видны мужчина и женщина в позе эмбриона, они опутаны гибкими трубками и проводами. Технический персонал быстро отключает их от стазис-систем и датчиков, снимаются дрим-шлемы. Мужчина слабо шевелится, женщина неподвижна. В течение десяти минут все жизненные показатели обоих испытуемых приходят в норму. Конец записи.

Резолюция: продолжить сеанс с места паузы. Ненавязчиво создать условия для сексуального контакта персонажей, зафиксировать все возможные изменения состояний испытуемых.

Запись камеры наблюдения #1169-d2-Gamma от ██.██.████

Коконы стазис-камер раскрываются, видны два мужчины в позе эмбриона, они опутаны гибкими трубками и проводами. Технический персонал быстро отключает их от стазис-систем и датчиков, снимаются дрим-шлемы. Мужчины слабо шевелятся. Внезапно жизненные показатели одного из них резко увеличиваются. Он выпрыгивает из стазис-камеры, хватается за сердце и что-то кричит. Расталкивая технический и медицинский персонал, он пытается прорваться к другому мужчине, выказывая признаки сильнейшего шока и психического расстройства. Санитары вводят ему успокоительное. Конец записи.

Комментарий главного врача: эксперимент с убийством одним персонажем другого привёл к тому, что игрок-жертва в реале пытался отомстить игроку-убийце. Считаю проект потенциально опасным.

Ксандра почти не было видно из-за огромного вороха бумаг на его столе. Он встал, одетый в одну лишь белую рубашку, горестно держась за голову.

― Они то остаются сомнамбулами, то сходят с ума. Почему, чёрт побери? Что не так с этим чёртовым стазисом?

― Нужно больше подопытных, ― отозвался Джен, находившийся с ним в кабинете один на один.

― Что ты сказал? ― не поверил собственным ушам генеральный директор. ― Как ты их назвал?

― Вот давай только не будем опять лицемерить, хорошо? Как ни назови ― по сути это подопытные. Сироты, бомжи, социофобы, преступники, в том числе смертники. Не ты ли в своё время распорядился подбирать, хмм, особый контингент, чтобы не платить компенсаций? А?

― Это безумие. Это не стоит того.

― Ты уже сдаёшься? ― удивился Джен. ― Опомнись, Ксандр! Посмотри вокруг: это всё ― твоё упорство! Твоя вера, твоя несгибаемость ― вот что привело нас сюда, сделало нас теми, кто мы есть! Я долго в тебя не верил. Знаешь до каких пор? Сказать?

Ксандр молчал, поджав губы.

― Я всё думал, что мы вот-вот, ещё немного ― и лопнем! Потонем! Разоримся! А ты продолжал гнуть своё, вести корпорацию вперёд ― да, Ксандр, мы уже были корпорацией к тому времени! Ты никогда не сдавался ― и сейчас сдаваться не смей! Мы эту Игру доделаем до конца, она будет великой, величайшим творением человека! Так я тебе говорю, так и Род тебе скажет. И Аран. Не сдавайся, старина! Мы же не сдаёмся ― такими ты сам нас сделал.

Ксандр покачал головой, наливая себе вино.

― Игра не стоит того, что мы делаем со всеми этими людьми. Корпорация многого добилась, ты прав. И на этом нам стоит остановиться.

*             *             *

7 ЛЕТ НАЗАД

Запись камеры наблюдения #2057-a19 от ██.██.████

Мужчина лежит в стазис-кресле, он опутан гибкими трубками и проводами. Спинка кресла поднимается, переводя мужчину в сидячее положение. Автоматика быстро отключает его от стазис-систем и датчиков, снимается дрим-шлем. Автоматика вводит инъекцию стимулятора. Мужчина вздрагивает и открывает глаза.

― Бля… Голова моя.

Мужчина замолкает. С удивлением рассматривает свои руки, ощупывает грудь, вскрикивает.

― Это что за херня ещё? Где я?

Мужчина начинает паниковать, к нему подбегают три санитара. Конец записи.

Комментарий главного врача: после игры за персонажа женского пола испытуемый долго не мог восстановить самоидентификацию. Нужны дополнительные исследования в области психической реабилитации.

Резолюция: дополнительные исследования одобряю. Генеральный директор Джен Хеймдал.

*             *             *

5 ЛЕТ НАЗАД

Запись камеры наблюдения #5843-a8 от ██.██.████

Мужчина лежит в стазис-кресле, он опутан гибкими трубками и проводами. Спинка кресла поднимается, переводя мужчину в сидячее положение. Автоматика быстро отключает его от стазис-систем и датчиков, снимается дрим-шлем. Автоматика вводит инъекцию стимулятора. Мужчина открывает глаза и улыбается. К нему подходит главный врач.

― Опишите ваше состояние.

― Моё? Ха… Блин, ну я рад, чё. Думал, что всё, помер, а это, оказывается, просто геймовер был. Блин, прикольно вышло.

― Как вас зовут?

― Корн Мартен.

― Сколько вам лет?

― Двадцать шесть, док.

― Где вы находитесь?

― В игровом кресле. Бляяяяяяяя, как я рад, что ещё жить да жить!

― Какой сегодня день?

― Брррр… Ну не знаю. Когда начал играть, было пятнадцатое число. Меня предупредили, что это будет длиться не один день, а сколько конкретно… чёрт его разберёт.

― Сегодня двадцать пятое.

― Эээ… Окей.

― Чувствуете ли что-то странное? Необычное? Несвойственное вам?

― Жрать хочу, док! Очень жрать хочу. А в остальном вроде нормуль.

Комментарий главного врача: отклонений в физическом и психическом здоровье испытуемого не выявлено. Считаю проект безопасным на основании имеющейся медицинской статистики.

*             *             *

4 ГОДА НАЗАД

Корпорация «TORNADO» представляет вашему вниманию Игру!

Первая в мире дрим-ММО!

Огромный мир, занимающий планету, по размерам сопоставимую с нашей луной!

Мир, в котором вы вольны стать кем угодно.

Мир, в котором у вас есть шанс прожить за вашего персонажа целую жизнь.

Никогда ещё дрим-интерфейс не позволял добиться такой реалистичности ощущений.

Никогда ещё вы не испытывали столько впечатлений от пребывания в вымышленном мире.

Как и во всех дрим-играх корпорации «TORNADO», возможности вашего взаимодействия с миром ограничиваются лишь вашим воображением!

Выберите для вашего персонажа одну из множества доступных профессий ― или создайте новую!

Вы можете создать в Игре вообще всё, что угодно, если у вас будет желание.

Вы можете даже создать Игру внутри Игры!

Экономика, политика, религии ― всё регулируется самими игроками!

Вы будете помнить многие навыки, приобретённые вашим персонажем, и потому Игра будет полезна в образовательных целях.

Возможности Игры позволяют мужчине понять, каково быть женщиной ― и наоборот!

Партию за одного персонажа рекомендуется играть полностью, поэтому тщательно планируйте ваше время! Один день реального времени равен шести годам в Игре. Следует помнить, что партия может продлиться две недели реального времени или даже немного больше!

Для Игры необходимо наличие стазис-кресла и отсутствие медицинских противопоказаний. Проконсультируйтесь со специалистами корпорации «TORNADO» в ближайшей поликлинике.

18+

*             *             *

Ведущий приветливо помахал собравшимся зрителям рукой. Огромные фонтаны огня взорвались у него за спиной, толпа засвистела и заревела с удесятерённой силой. Потому что лысина, лукавые морщинки вокруг глаз, острая бородка и жёлтый пиджак принадлежали не просто ведущему, но самому гендиректору корпорации Джену Хеймдалу!

― Привет, народ! ― радостно крикнул Джен в микрофон.

Стадион отозвался новой волной восторженного гула. Проекторы высветили изображение Джена над стадионом ― и его действительно видели и слышали все, в самых мельчайших подробностях. Он вскинул вверх растопыренную пятерню, призывая всех к тишине. Дождавшись, когда гул утих, Джен сказал:

― Сегодня великий день, кхм, вернее великий вечер. И давайте начнём его с того, что почтим память двух великих людей, скоропостижно нас покинувших восемь лет назад. Но без которых Игра никогда не стала бы Игрой. Ксандр Гарнц и Аран Аран. Вечная память вам, друзья. И вечная слава.

Проекторы высветили огромный циферблат и портреты двух молодых мужчин на его фоне. Гарнц: чуть сутулый, с целеустремлённым взглядом, вечно смотрящий на мир сквозь очки дополненной реальности. Создатель Игры, так и не увидевший рождение и триумф своего величайшего детища. И который наверняка гордится сейчас тем, что его университетский друг с успехом довершил начатое. Гордится ― где бы он не был сейчас. И Аран: немного женоподобный, с копной синих волос и разноцветными бровями. Вот кислотно-зелёная правая, а вот огненно-рыжая левая. Тот, кто до самой своей гибели в том же самолёте, что и Гарнц, без устали создавал чудесную музыку, звучащую в дрим-играх корпорации «TORNADO».

Голографическая стрелка описывала скорбный круг под громкое тиканье, отмеряющее секунду за секундой. Можно было услышать, что одновременно тикали сразу два механизма ― словно бы это были два великих сердца двух великих людей. Джен рассматривал голографическое изображение, пока проекторы не выключились. Но вот они включились снова, нарисовав над стадионом планету, по очертаниям материков которой любой, хоть немного знающий об Игре, понял, что это ― та самая планета из Игры! На экваторе её высветилось число 1 000 000 000.

― Друзья! ― заговорил Джен. ― Позвольте поздравить всех вас с этим огромным числом! Три дня назад был зарегистрирован миллиардный игрок среди находящихся онлайн одновременно! Всего четыре…

Дальнейшие слова Джена потонули в овациях, и никакая техника не могла ему помочь перекричать стадион.

Он говорил ещё, что всего четыре года назад была запущена Игра. Что с тех пор прошла не одна тысяча лет внутриигрового времени. И было сыграно огромное количество партий самыми разными персонажами. И есть даже в мире один игрок, который сыграл в Игру пять раз, и каждый из его персонажей добился большой славы во внутриигровой истории. И вот теперь в Игре соотношение живых игроков и ботов приблизилось к заслуживающему уважение рубежу 1 к 6.

Но никогда он не расскажет о сотнях подопытных, которые пожертвовали кто здоровьем, кто рассудком, а кто и жизнью, пока шло тестирование Игры и стазис-устройств.

И о том, что Игра не могла родиться, пока был жив её отец.

И о том, что сам Джен чувствует, когда пытается сесть в стазис-кресло, но каждый раз передумывает и откладывает знакомство с целым самостоятельным миром, которому помог стать… реальным?

Джен продолжал произносить заготовленную речь, но мысленно он вновь был у себя в кабинете. В том самом кресле, где некогда сидел Ксандр. И проектор услужливо показывал ему какую-то партию Игры глазами одного из персонажей.

Там всё было точь-в-точь как в жизни, ведь изображение формировалось не техникой, а самим мозгом. Только Роду, пожалуй, известно, как трудно было реализовать единое виртуальное пространство для миллиарда спящих в стазисе игроков. И тем более великой от этого была Игра. Не дать родиться такому чуду было бы настоящим преступлением. Джен осознал это ещё тогда, десять лет назад, когда впервые услышал концепцию полноценной жизни, которую можно прожить в течение двухнедельного сна. Настолько полноценной, что Игра и была названа Игрой ― чтобы люди не забывали, что всё это было не на самом деле.

― Ай да задрот! ― качал головой Джен каждый раз, когда просматривал чужие партии. ― Вот ведь что придумал!

Он наливал два бокала вина. Один выпивал сам, другой ставил перед собой. И смотрел сквозь него, сквозь стол, всматривался в какие-то неведомые глубины. И каждый раз в его голову приходила страшная мысль.

Если в Игре ничто не мешает создать Игру… То не находится ли сам он, Джен, в созданной кем-то Игре? Не участвует ли он в тестировании? Не сойдёт ли он с ума, сняв дрим-шлем? И попадёт ли он в реальность или просто на другой слой Игры? И сколько тогда их, этих слоёв?

Когда от подобных мыслей становилось совсем плохо, Джен выпивал второй бокал, и паранойя отступала. В конце концов, Игру в Игре ещё никто не создал, и это значит, что его теория вполне может быть ошибочной.

А может и не значит.

Стадион затих и настороженно следил за генеральным директором корпорации «TORNADO», который вдруг запнулся на полуслове и замер, молча таращась куда-то вдаль.

В тишине мерцало число 1 000 000 000 на экваторе голографической планеты о шести материках.

Где-то во всём мире миллиард человек лежал в стазис-креслах, погружённый в искусственную кому ― со слов медиков, совершенно безопасную для здоровья ― и проживал во сне целую альтернативную жизнь.

Не сдавайся!

Когда летишь с моста, понимаешь, что все твои проблемы решаемы.

Кроме одной ― ты уже летишь с моста.

(афоризм, приписываемый выжившему самоубийце)

Он докурил последнюю сигарету и нервно побарабанил пальцами обеих рук по столу перед собой. Всего за один год ― да даже меньше ― жизнь нанесла ему такие сокрушительные удары, что он сломался. Стал бы кто-то его в этом обвинять? Отговаривать? Нет. Разве что пара настоящих друзей, вот только один из них жил на другом конце страны, а другой ― вообще на другом континенте. Пистолет ждал, он вообще никуда не торопился.

Так вот и бывает… Никому не нужный мужик с кучей проблем, некоторые из них неразрешимы в принципе. Зачем мучиться лишние дни, недели, месяцы? Надоело. Всё просто надоело. Он хотел только одного: покоя. Даже если бы бонусом вместе с ним пришло забвение. Как там говорят про самоубийц… В ад без вариантов? Он горько усмехнулся. Хорошо, что он никогда не верил и уже не поверит во всю эту религиозную ерунду. Есть только сознание, источник которого ― мозг. И если мозг уничтожить…

Он взял пистолет, поднёс к лицу, вставил в рот. Нахлынули мысли: а ведь если выстрелить не под тем углом ― пуля пройдёт мимо, выйдя через шею. Он читал про это, о да. Есть риск, что он даже не умрёт ― а вот инвалидом останется. Если кто-то его вдруг спасёт. В любом случае, будет очень больно и мучительно. Нет. Хотелось побыстрее. Чтобы чик ― и всё! Как выключить свет в комнате, в которую никогда больше не планируешь вернуться.

Он приставил дуло прямо к глазному яблоку. Один глаз видел заднюю часть оружия, другой ― огромное тёмное пятно, перекрывшее почти всё поле зрения. Неееет, только не так! Наверное, он уже мог не считать себя трусом, поскольку вообще решился застрелиться. Но в то же время и не настолько храбрым, чтобы без содрогания смотреть смерти не просто в лицо, а прислонившись лбом к её лбу. Пусть будет «по классике»: к виску.

Он приставил пистолет к виску. Палец, лежавший на курке, словно окаменел. Он не чувствовал его и не мог им пошевелить. Рука вспотела, сердце суматошно заколотилось. Что же, вот и всё? Это всё? Да, это всё. Никаких долгов, никаких унижений, никаких больше мук. Разве это не здорово? Умереть в один миг ― вместо того, чтобы медленно умирать ещё неизвестное количество времени. Но почему тогда палец не желает слушаться?

На лбу проступила испарина, а сердце прыгнуло куда-то в горло, и он мог слышать тихие сипы, вырывавшиеся из него с каждым ударом. Струсил? Как бы не так! Если сомневаешься ― просто вспомни всё то, что тебя ждёт, если ты останешься тут! Он зажмурися, стиснул зубы, и с громким стоном надавил на объявивший забастовку правый указательный палец большим левым.

Щелчок.

Осечка.

Он открыл глаза, почему-то стало очень прохладно. Сердце больше не колотилось так бешено ― он вообще не чувствовал его. Облизнул солёные губы. А ведь его уже могло и не быть. С какой-то нечеловеческой отрешённостью он посмотрел на оружие, которое должно было его убить. Да, сейчас он валялся бы на столе, или под столом, или рядом с ним. С дыркой в башке.

«Это не дырка, а отверстие!» ― почему-то вспомнились слова трудовика из школы. Когда он закончил её? Лет двадцать назад, кажется, после восьми классов…

Из раскрытого окна послышалось пение какой-то птички. Она была где-то совсем рядом, поскольку её трели без проблем перекрывали шум улицы.

Он был бы уже мёртв.

Его прошиб сильнейший озноб! Он медленно положил пистолет на стол и резко встал. Обиженно громыхнул опрокинутый табурет. Его бы уже не было! Но он был! Только сейчас он понял, насколько здорово это ― просто жить! Даже со всей давящей на него хренотенью ― пусть! ― он согласен и на такую жизнь! Слышать, видеть, чувствовать, дышать! Он схватился за сердце. Бьётся! Бьётся, мать его! Жив!

Он отошёл от стола с таким чувством, словно бы выбирался из могилы. По крайней мере, так ему казалось, ведь выбираться из могилы ему никогда не доводилось.

За спиной прогремел выстрел! Пуля просвистела совсем рядом с ним и попала в книжный шкаф, выбив из него фонтан щепок. Он вздрогнул и упал на пол. Зрачки его расширились так, что посмотри сейчас кто-то в глаза ― ни за что не смог бы сказать, какого они цвета. Затяжной выстрел, чёрт бы его за ногу!

Останься он у стола ― и пуля попала бы в него. Ха! ХАХА! Он лежал на полу и громко смеялся смехом безумца, а из глаз лились едкие слёзы. Он стучал сжатой в кулак правой рукой по полу и орал:

― Жив! Жив, сссука!

Новый приступ озноба заставил его скрючиться, перевернувшись на бок. Некоторое время он барахтался в позе эмбриона, скребя ногами по полу и издавая неразборчивые булькающие звуки. Затем, когда истерика немного отпустила, он взял себя в руки и подполз к столу так, чтобы избежать даже малейшего шанса оказаться на линии огня.

Осторожно приподнявшись, он дотянулся до пистолета, извлёк магазин и передёрнул затвор. После чего осторожно, словно бы держал гремучую змею или скорпиона, отнёс оружие в ванную, набрал полное ведро холодной воды и утопил в нём пистолет. Только после этого позволил себе с облегчением и огромным удовольствием медленно вздохнуть.

Итак, его бы уже не было. Аж целых два раза. Конечно, не было бы и проблем. Но не было бы и его! Захотелось врезать кулаком по стене, но он подумал, что это было бы уже излишним доказательством того, что он жив. Подавив бессмысленный порыв, он прошёл на кухню, налил стакан коньяка и одним махом вогнал в себя, словно позорную водку. Алкоголь шибанул по глотке, горлу и мозгу, но после случившегося более пьяным он стать уже не смог бы.

Он открыл окно и высунулся на улицу, широко раскинув руки.

― ЙЭЭЭЭЙ-ХЭЙ!

Надо же. Такой погожий, ясный, солнечный летний денёк, а он валялся бы в своей квартире бесполезным куском мяса. Нееет, о нет! Теперь-то, заново родившись, он сполна насладится каждым из отпущенных мгновений. Даже если они и будут полны грязи и боли ― да насрать! Нет никаких грязи и боли в этой жизни, пока человек их сам таковыми не считает. В кармане брюк затрындел телефон.

Он с удивлением уставился на свой старенький айфон, купленный ещё в две тысячи восьмом. Номер звонившего он видел впервые в жизни. Что в новой ― что в старой. Собрался с мыслями, поборов посылаемый коньяком позыв вышвырнуть аппарат в окно, и провёл пальцем по экрану.

― Слушаю.

Ну надо же, даже удалось сказать это совершенно будничным тоном!

― Здравствуйте, я по поводу вашей Хонды. Объявление ещё актуально, ещё продаётся?

Свою изрядно поколесившую по стране япошку он выставил на продажу ещё пару месяцев назад, когда твёрдо решил досрочно расторгнуть контракт с жизнью и начал готовиться к торжественному, как тогда казалось, дню. Деньги, вырученные с продажи, он планировал спустить на последний кутёж. Но жизнь, вечно устраивавшая ему подляну за подляной, не изменила себе и здесь: на объявление не откликнулся никто. И вот же он ― первый покупатель! Он позвонил как раз тогда, когда труп продавца ещё не успел бы даже толком остыть.

― Продана буквально вчера, ― соврал он. ― Спасибо за звонок, объявление я отзову.

Последние слова он произнёс даже со смущением, словно извинялся. Перед этим неизвестным мужиком ли? Или перед собой? Или перед всем миром, который так подло хотел покинуть ещё полчаса назад?

Взгляд скользнул по стоящему на холодильнике семнадцатидюймовому телевизорчику. Интересно, что там в мире происходит в то время, как он уже был бы не жильцом в нём? Время слушать новости новой жизни!

Он включил выпуск городских новостей где-то на середине. Девушка в тёмно-синем пиджаке рассказывала об успехах догхантеров (сволочи, вот уж этих двуногих подонков точно следовало бы перестрелять!), открытии новой больницы (о, это хорошее дело), пожаре, который случился в центре прошлой ночью (зато никто не пострадал почти, лёгкие ожоги в таком пекле ― всё равно как лёгкий испуг). И вдруг…

Страшное ДТП произошло час назад на пересечении проспекта Ленина и улицы Взлётной (ну зашибись, опять кто-то по Взлётной летал), в результате столкновения водитель и пассажир автомобиля Лексус Эль-Эс (дорогая тачка, вот и поделом мажорам, ещё и нарушали, небось) скончались на месте. По словам лейтенанта ГАИ Антона Гурбановского…

И тут он ахнул, увидев на экране номерной знак разбитого вдребезги шестисотого седана цвета чёрный жемчуг. Эта машина, прекрасно известная всему городу, всегда возила только одного пассажира. Если же на заднем сиденье находился кто-то другой ― то машина непременно стояла, ну а тому, кому в неё предложили присесть, можно было только посочувствовать.

Страшный человек, державший под крышей половину города и заставлявший считаться со своим мнением другую половину, непотопляемый и неубиваемый, нашёл свой конец в банальном ДТП, которое случилось на одном из самых проблемных перекрёстков города. Вот бывает же такая ирония судьбы!

Для него это означало, что огромный карточный долг взыскивать больше некому. Про давление, угрозы, побои ― про всё можно отныне навсегда забыть! Он не верил своим глазам, он не верил своим ушам. Конечно, сейчас долго будут докапываться до истины, ибо просто так такие люди в такие аварии не попадают. Но всё же, всё же! Жить теперь стало ровно наполовину легче!

Блин… Если с ним внезапно стало происходить столько всего хорошего, да ещё и подряд… Он решил проверить всё ещё один раз. Может быть даже последний, да, точно последний. Есть призрачный шанс, что ему фартанёт и здесь ― и тогда жизнь станет просто сказочной. Если же нет ― он всё равно насладится ею, просто времени останется чуть меньше… И тем ярче будут впечатления!

Он спустился во двор, к своей ярко-красной Эскот Иннове девяносто пятого года. Хрен-то он кому теперь продаст свою любимую япошку, о нет ― мы ещё побегаем! Можно плюнуть на всё, поколесить по стране, по миру… Да сейчас столько дорог перед ним открывалось, что он мог бы рвануть на колёсах хоть на Марс!

Памятуя о судьбе некоронованного короля города и проглоченном коньяке, он ехал в правом ряду очень осторожно, не быстрее тридцати километров. Цель его поездки находилась в трёх кварталах от дома, совсем рядом. Глупо, конечно, ждать настолько огромного чуда, но всё же… Сегодня, в конце концов, такой день, когда, кажется, возможно вообще всё! Даже пробуждение описываемых Эрнстом Мулдашевым лемурийцев и наступление всеобщего золотого века.

Снова зазвонил телефон. Этот номер он знал более чем прекрасно и потому некоторое время размышлял, стоит ли отвечать или нет. Хотя ещё вчера судорожно схватился бы за трубку, как за последнюю соломинку, способную удержать его над бездной пустоты. Сейчас же он с неохотой провёл пальцем по экрану и лениво поднёс трубку к уху.

― Да?

― Привет… ― послышался наигранно-уставший женский голос. ― Послушай, милый, я была не права. Пусть это будет недоразумением по непониманию, пусть… Чем угодно. Я тоже люблю тебя, родной! Я приеду сегодня же вечером, и всё наладится, и…

Запинаясь, она продолжала говорить что-то ещё. Ох, как он обрадовался бы этому! Ведь ещё вчера буквально на коленях за ней ползал, лил слёзы, рвал волосы, кричал что-то вроде «Да как же так?!» Он печально усмехнулся. Вот же цирк… Нет уж. В старой жизни за тебя, перетрахавшуюся с как минимум тремя левыми мужиками, ещё можно было бы попытаться схватиться. Но не в этой.

― Да пошла ты в жопу, шлюха, ― спокойно и с огромным удовольствием сказал он и сбросил вызов.

Номер незамедлительно и навсегда отправился в чёрный список.

Онкологический центр имени Шабалина встретил его мрачной тишиной широких коридоров, в которых по лавочкам жались редкие пациенты, чьи-то родственники или просто знакомые, а также люди, пришедшие на первичный приём. Он прошёл в регистратуру и заплатил похожему на Билла Гейтса молодому человеку за приём и полное обследование. Вошёл в лифт, поднялся на седьмой этаж и некоторое время просто постоял в вестибюле, взволнованно переминаясь с ноги на ногу и рассматривая репродукцию картины Иеронима Босха «Несение креста». Надо же ― подумалось ему ― посетителям этого учреждения и без того хреново, а они ещё и Босха повесили. И даже Иисус на картине устало закрыл глаза, словно лишь бы не видеть столь вопиюще дурацкий факт.

Он прошёл к кабинету 711, открыл дверь и шагнул навстречу человеку в белом…

― Ну что я тут могу сказать вам… ― развёл руками чернобородый доктор спустя то ли полчаса, то ли целых два часа. ― Ничто не идеально. После нескольких одинаковых диагнозов мы заподозрили, что аппарат неисправен. Сначала пытались починить, потом заказали новый… Как видите, оказались правы. Вы здоровы! Во всяком случае, с нашей точки зрения. Примите мои искренние извинения и… удачной вам Жизни!

В голове всё перевернулось. Он рассеянно улыбался доктору, столь же рассеянно пожимая его руку. Значит вот оно что… Выходит, что главная причина, по которой он решился на самоубийственный шаг… Выходит, что неоперабельный рак печени… Вот эта вот гадость, лишившая его покоя и едва не лишившая рассудка… Выходит, что это был просто неустранимый глюк якобы умной машины?

А ведь он мог бы сейчас валяться в своей квартире, уже успел бы остыть, и самое стрёмное ― никто не стал бы его искать. Ну, кроме, может быть, бляндинистой шлюшки, буде она действительно собралась бы заявиться к нему «сегодня же вечером». Ложный диагноз в таком серьёзном учреждении… Ну надо же.

Из здания онкологического центра вышел совершенно новый человек. Родившийся заново, ничем не отягощённый, научившийся любить жизнь, и уж такая проблема, как отсутствие работы, тем более для него проблемой не являлась. Он был здоров, свободен и мог делать всё, что только пожелает. Он весело спустился по мраморной лестнице, перепрыгивая через две ступени, запрыгнул в Эскот Иннову, пристегнулся и никуда не торопясь поехал домой.